Прошли долгие шестнадцать лет…
В этом году пишу письмо отцу Даниилу и отправляю его в небо. Письмо-аллегория, Письмо — притча. Он поймет. Он все видел, Он все знает. Тогда и много лет спустя.
С собаками сюда нельзя.
Охранник с квадратной головой решительно преградил дорогу.
В суд с собаками нельзя.
Белый пудель на свинцовом асфальте казался грязным как первый выпавший снег под равнодушными ногами. Он всегда что-то отражает, на то он и белый. Сегодня он отражает несуществующее небо.
Небесно-голубой зонт хозяйки пуделя как яркое пятно среди сумбурного понедельника. Иногда его размывало дождем, и он тоненькой струйкой стекал на землю.
Настоящее голубое небо заменил зонт, настоящий голубой. Папка с бумагами валится в грязную лужу. Листы набухают и плывут по воде. Дома можно прогладить утюгом.
С собаками в суд нельзя.
Она вылавливает листы и складывает их обратно в папку.
Из папки капает капель. Небо забили разбухшей ватной декорацией, заколотили гвоздями. Небо вновь начинает моросить, потом капать, потом течь.
Сантехника так и не вызвали. В тот день ветер злобно вывернул небесный зонт наизнанку. Зонт хлопнул и выпустил иглы как дикобраз. Хозяйка пуделя кое-как затолкала дикобраза в сумку. Яркий кусочек голубого неба жалобно выглянул оттуда.
В морге сказали, что увезли в судебный. Рано утром до рассвета она последний раз прогладила утюгом его рубашку.
Низкий потолок деревянной церкви. Душно и жарко от сотен горящих свечей. Всю ночь она просидела с ним.
Небо опять заколотили чем-то плотным, чтобы сделать его глухонемым. Солнце боялось смотреть вниз.
Еще немного и гроб закроют навсегда. Успеть отдать ему что-то очень важное. Это похоже на прощание на перроне. Кольцо последний раз сверкнуло глазком маленького бриллианта и исчезло в его холодной сжатой руке. Журналисты заметили. Оно не обручальное, она не бросала его в гроб. Журналисты всегда что-то путают.
Солнце все же решилось глянуть сквозь завесу. Одним глазком на несколько минут.
Пудель семенит впереди. Он не признает поводки, всегда ходит сам.
С несуществующего неба капало невыносимо, так текла крыша на даче. Давно. Бабка подставляла голубой эмалированный таз. Если в него смотреть, казалось это дождевое небо, только наоборот. Она смотрела в таз, там разбегались круги.
Хозяйка пуделя вновь извлекла из сумки потрепанный зонт. Он хлопнул и расправил крылья, удивительно. Думала, что сломался и придется опустить дикобраза в ближайшую урну.
Пудель стал голубым. Быстро сменил цвет, он всегда все отражает. Если пройдет женщина в ярко-красном пальто, то пудель станет вечерним облаком.
Дома мертвящая тишина, ноль пропущенных на телефоне. Все обзвонились раньше, когда только узнали. Еда протухла в холодильнике и на балконе. Она набирает его номер, в три часа ночи, когда просыпаются московские вороны. Одни гудки сейчас и много лет спустя одни гудки. Она нажимает отбой, чтобы не услышать голос автоответчика.
В шесть, ноябрьским утром так темно, что страшно открывать глаза. Дождь барабанит по жести подоконника. В это время лучше всего прятаться под одеялом. В комнате стынет воздух. В лесу одной, среди спутанных корневищ чудовищных деревьев она превратится в каменную скульптуру. Она не знает, как оказалась там в лесу в это время суток в такое ненастье. И где ее пудель сейчас?
Пропала собака, белый пудель, мальчик. Видевших… листки на столбах треплет ветер. Мой маленький друг.
Суд осудит мертвого убийцу.
У нее никогда не было пуделя. Была дворняга, белая с черным ухом, которую съели живодеры, поэтому пуделя у нее не было.
С собаками сюда нельзя. Квадратная голова качается. Если она упадет, то не покатится как круглая, скорее всего остановится там же на скользком асфальте и будет смотреть осуждающе.
